23 июля вторник
СЕЙЧАС +15°С
  • 5 июля 2019

    Скрывайте неприятные комментарии

    Теперь вы можете убрать комментарии читателей, которые вам неприятны. Скрыть можно только зарегистрированного пользователя.

    3 июля 2019

    Колонки стали заметней! 

    Друзья, у нас справа над объявлениями появился блок "Мнения". Там - три последних авторских колонки. Хотите, чтобы и ваше мнение оказалось там? Не стесняйтесь предлагать свои темы редакции. 

    31 мая 2019

    Мы избавились от капчи

    Мы рады сообщить, что теперь, оставляя комментарий на 29.RU, вам не надо отвлекаться на капчи. Просто пишете, что думаете, и сразу отправляете комментарий. 

    Еще

«Зло победило добро, я это чётко вижу»: откровенное интервью известного на весь мир нейрохирурга

О спецотделах СК для наказания врачей, охоте на мамонтов и мире, который всё ещё в Средневековье

Поделиться

Нейрохирург Павел Сёмин работает в Новосибирске, но известен далеко за его пределами 

Фото: клиника Мешалкина

Люди едут к нейрохирургу Павлу Сёмину со всей России и из других стран — но несмотря на популярность и серьёзную загруженность, он находит время, чтобы подольше поговорить с пациентами и понять, что у них действительно болит. Ради интервью с нашими коллегами из НГС Павел Сёмин специально приехал в клинику Мешалкина из командировки — и не побоялся откровенно рассказать журналисту о призвании и выгорании врача, ненависти людей к медицине и сочувствии к больным. 

Сёмин Павел Александрович — 45 лет, родился в городе Верхняя Салда (Свердловская область), потом переехал в Казахстан, оттуда — в Новосибирск. Врач-нейрохирург, заведующий нейрохирургическим отделением национального медицинского исследовательского центра имени академика Мешалкина. Кандидат медицинских наук. Владеет всем спектром технологий современной нейрохирургии, включая высокотехнологичные микрохирургические операции с использованием микроскопа, эндоскопа, нейронавигационных технологий и 3D-моделирования. Вместе с другими нейрохирургами клиники внедряет кейхол-хирургию — она позволяет вместо огромных разрезов и трепанации добраться до нужного места в голове через маленькое отверстие. 

О детстве

Я родился на Урале, город есть такой — Верхняя Салда, там знаменитый верхнесалдинский титановый завод. Большое такое, градообразующее, основное предприятие и маленький город совершенно закрытого типа. Там и прошло моё детство. Большой плюс этого, что я в детстве видел большое количество летательных аппаратов — рядом была большая авиабаза, и всё детство можно было наслаждаться различными истребителями, штурмовиками. Для мальчика в детстве это здорово, потому что не такое уж богатство игрушек было в 70-е годы. А самолёты… Захватывали дух. Кто-то лётчиком хотел стать — в каком-то плане эта мысль всех посещала.

У меня вообще в родне никого в медицине нет, я первый медик. У меня просто был эпизод, что я дико, серьёзно болел [золотистым стафилококком] и лежал в НИИ лёгких в Свердловске, должен был вроде как погибнуть, но благодаря докторам, сопереживанию и старанию большого количества населения, где я жил… Всё получилось удачно. 

Мама устроилась санитаркой [в больницу] и была возле меня всё время. Хотя она инженер-конструктор, но я думаю, что история с моей болезнью и вообще моим болезненным детством достаточно серьёзно её развила в умении лечить детей. Я думаю, что уровень профессиональной медсестры она точно имела.

И ещё в целом сыграл роль [в выборе профессии] интерес к биологии. Я мог собирать разных там букашек, изучать их, приносить их даже домой! Для родителей потом был сюрприз — вечерний бомонд кузнечиков, червячков и жучков. Так изучение природы достаточно неплохо переросло в изучение человеческой биологии и реализацию в медицине.

О нейрохирургии

Первая хирургия, где я начал что-то на голове делать, — это был где-то 1996–1997 год, значит, это было приблизительно 20 лет назад! Первое на голове [что я делал] — это зашивание раны, всегда начинается с простых вещей.

Мне нравилась неврология как таковая. Чем больше я входил в неврологию, изучал, тем больше понимал, как мало я знаю. 

Поначалу была самоуверенность, как всё легко, а потом я понял, какой это невероятный объём информации, которая требует постоянного изучения. Было желание постоянно делать что-то руками, и мне ещё нравилась хирургия, а совместить неврологию и хирургию только в нейрохирургии можно, без вариантов.

О молчании медсестёр

Сейчас я с медсестрой работаю и просто забываю про названия инструментов, делаю так (показывает рукой. — Прим. ред.) — и если она ошиблась и положила не тот, что мне нужен, я просто ещё раз рукой показываю. Раз, и всё хорошо. Я понимаю, что мы уже на другой связи, в реальности это не игры, это переход на другой уровень. Поэтому все эти фразы «Подайте мне инструмент!» — такого вообще нет.

Когда я делаю хирургию — я хочу быть сосредоточенным. В операционной во время хирургии мне не нравится, когда кто-то разговаривает и идут параллельные беседы. Потому что беседы чаще всего отвлечённые, и они загружают в фоновом режиме мозг другого человека. Теряется суть момента.

Видео: Юлия Шипицина, Александр Ощепков

О боли и роли эмоций в охоте на мамонтов

Большая часть людей, пациентов, кто приходит на консультацию… Порой не нужна им нейрохирургическая операция. Там часто бывают проблемы просто головной боли, [человеку, например] сделали томографическое исследование — и там что-то нашли. Для любого человека очень важно иметь чёткое объяснение почему. И он идёт к нейрохирургу — вроде как надо её убрать, чтобы прошла головная боль. А ты сразу понимаешь, что не в этом проблема.

И можно сделать два варианта. Первый: «У вас нет нейрохирургической проблемы, идите дальше». Хороший вариант? Не очень. Я бы хотел узнать, почему [болит]: «Здесь кто-то может объяснить, что случилось?». Поэтому я отношусь к пациенту как к себе, как бы я себя поставил. И уже в этой ситуации, безусловно, возникает беседа.

Чаще всего головная боль — это проблема психосоматизированных эмоций, что-то не решено, была претензия, она длительное время тянется, обида, на работе уволили или ещё что-то. Раз-два-три-четыре, и вот она уже головная боль, проблемы в шее, между лопаток — всё это болит, и мы ходим, начинаем пить таблетки, идём к доктору: «Доктор, ты помоги мне». Да, доктор назначит таблетки, они дадут временный эффект. Проблема если не решена — это будет всё время рецидивировать.

Эмоции же нам помогали на мамонтов охотиться — бежишь, он большой, тебе страшно до ужаса, и ты кричишь, [хочешь] кинуть это копьё. Эмоция — им куда-то надо реализоваться! А тут у тебя эмоция — агрессия; [сейчас] ты сидишь такой спокойный — у нас же не положено. Нельзя даже кулаком треснуть. А когда она у тебя возникла — надо треснуть хотя бы по себе или по столу! Так она выйдет.

Лучший способ физической нагрузки — это чистка снега, говорит врач

Лучший способ физической нагрузки — это чистка снега, говорит врач

О физической разрядке

У меня частный дом. И лопатой снег почистить — это прекрасная физическая культура. Час работы с лопатой на улице — слушайте, я даже на лыжах не могу заработать столько энергии. Просто всю одежду надо сушить, даже пуховик мокрый! Это потрясающая реабилитация. Если что-то накипело — кидай лопатой снег. Можешь в этот снег вкладывать свою агрессию, свою претензию, где тебя что-то расстроило — положи это на лопату и выкинь!

О том, как болезнь делает человека другим

Есть зоны [в мозге], которые могут отвечать за нашу критику, а представляете, если отключить критику? Вот вы выпили алкоголь — появляется поведение, которое для нас нетрадиционно, [вы становитесь] весёлый, раскрепощённый, у кого какая база, какие демоны зашиты — как по Юнгу — твоё второе, тёмное Я. Оно включается. С тем же успехом и опухоль может выключить эти зоны и вызвать у человека изменения личности — и до апатии, пассивности, агрессивности.

Чаще всего все равно это идёт потеря человеческих функций, ограничение. Меньше всего [шансов], что это будет талант, который вдруг раскрылся. Я вспомнил, что была одна девочка — у неё была гидроцефалия, скопление жидкости в головном мозге — и вот она в свои два года прекрасно пела, читала стихи и задавала ещё такие философские вопросы, на которые надо было подумать, прежде чем ответить. Это было неожиданно для очень маленького ребёнка. 

В операционной Павел Сёмин совсем другой, нежели в обычном общении, — во время операции он сосредоточенный и молчаливый

В операционной Павел Сёмин совсем другой, нежели в обычном общении, — во время операции он сосредоточенный и молчаливый

Да, болезнь меняет. Когда у нас в голове что-то происходит — какая-то болезнь, то и психика тоже страдает в той или иной степени. И агрессия — это просто один из элементов проявления. Для социума ты перестаёшь быть контактным, тебя перестают понимать, и это уже проблема, ведь мы социальны, нам нужно общаться, находиться в группе, а тут ты выпадаешь, ты не нужен, тебя не понимают, тебя отвергают, ты больной. И дальше только усугубляется ситуация.

О сочувствии к злым пациентам

Вы не придёте улыбающийся, весёлый, добродушный к нейрохирургу на консультацию. Конечно, приходят встревоженные в основном, обеспокоенные пациенты и агрессивные.

А они почему агрессивные? Не потому, что злые такие или опухоль так действует, а потому, что они обошли уже большое количество докторов, побывали в поликлинике, все их куда-то посылают, но никто не может определиться ни с диагнозом, ни с лечением. И у него уже возникает агрессия: «Люди, помогите мне!». А такой пинг-понг — он существует, его туда-сюда, сюда-туда, а у него ресурс-то заканчивается. И он действительно становится агрессивным. А к кому агрессивным? К докторам. Опять вы меня пошлёте на обследования, которых я уже 10 штук сделал! Сколько можно уже делать эти обследования, сколько денег тратить? И ты понимаешь все эти нюансы, пробуешь сгладить ситуацию и минимизировать проблему, насколько это возможно.

Хирург говорит, что старается с каждым пациентом поподробнее поговорить и понять его

Хирург говорит, что старается с каждым пациентом поподробнее поговорить и понять его

О ненависти людей к врачам и жертвоприношениях

По-моему, действительно перешкаливает количество отрицательных новостей над добрыми новостями — зло победило добро, вот это я чётко вижу. Конечно, куда интереснее какую-нибудь злую новость про какого-нибудь опять плохого доктора, чем сказать: «Ребят, вот его вылечили, всё так классно, всё здорово, он доволен». И что это смотреть? Он доволен, ему хорошо. Конечно, куда лучше вот это, где вот они, провинились, их казнить! Вы знаете, куда это ведёт и что это напоминает? Это просто модификация Средневековья. 

То есть была бы возможность — сожгли бы легко, все бы пришли посмотреть. Меня бы тоже с удовольствием где-нибудь вздёрнули на каком-то случае, просто как жертвоприношение. Вот он, доигрался! Чем изменились-то, лучше стали? Мы думаем, что мы стали как-то более гуманными? Да нет. 

И я смотрю на это с большой печалью.

О создании отделов СК, которые занимаются только врачами и их ошибками

Думаю, что это просто характеризует всё общество. Я думаю, что это не вопрос конкретно только докторов, в любой области будет комитет, потом подкомитет, этот будет заниматься докторами, этот — поварами, на каждый случай будет свой комитет. Это сверхконтроль, Добрый счастливый мир, когда всё держится на страхе. И я с ужасом на это смотрю — будут жертвоприношения, будет показательная порка, сжигание.

По словам врача, не стоит говорить о медицине в семье — надо переключаться на другие темы

По словам врача, не стоит говорить о медицине в семье — надо переключаться на другие темы

О подарках пациентов

Подарок нужно прочитать правильно — вот, посмотрите (показывает на подаренную банку кофе. — Прим. ред.), зёрна все крупные, здоровеннейшие зернища — где она их выцепила? Это прям сортовая классная арабика, с ароматом. Я и не спрашивал, это же подарок. Это явно отсыпано из ее любимой коллекции. И это того стоит. А как-то [пациентка] вышивала бисером портрет ребёнка — и он был удивительно похож на портрет моей дочери!

О семье

Мы находим себе пару, которая адекватно воспринимает твою работу, которая не всегда имеет лимитированное время. Уйти в 4 часа каждый день — это нереально совершенно. Это может быть 8 часов, 9 часов вечера, 10, 11… В любом случае хорошо, когда тебя семья ждёт и всё прекрасно понимает, — это твой тыл, твоя надёжность, что всё будет хорошо: никаких претензий, никаких вопросов из разряда «Где ты был, что так поздно делал?», нет, этого ничего нет, — слава Богу.

Не надо медицину выносить в семью. Их вообще не надо соединять, вообще не надо разговаривать о своей профессиональной деятельности — желательно ни в семье, ни с товарищами. Отмежевать это. Есть другая жизнь — то есть совершенно другие темы. И еда, и какие-то хобби, можно заниматься каким-то видом спорта <...> упражнениями, практиками, медитацией, детьми, их какими-то увлечениями.

Об усталости и выгорании

Везде можно выгореть, где ты работаешь с большим потоком людей, с их эмоциями, порой с тяжёлыми эмоциями. Нельзя сказать, что это тебя никак не задевает, что ты такой каменный. Это задевает. 

Понимаете, на чём идёт выгорание? Если ты импонируешь этому человеку — а он у тебя затяжелел, он у тебя умер, — это же тоже твоя внутренняя личная трагедия. А если это один, второй, третий, четвёртый, пятый? А как восстанавливаться?

Врачу сложно не выгореть эмоционально, но спасает семья и изучение психологии людей

Врачу сложно не выгореть эмоционально, но спасает семья и изучение психологии людей

Этому же никто не учит, не говорят: «Ребят, это нездоровая ситуация. Вы проводите какие-то психологические специальные тренинги, чтобы восстановиться?». Да кто же этим вообще занимается? Какие тренинги? Работать! Набирай опыта! Опыт, конечно, набирается, но и теряется эта планка. Если человек чувственный и этот мир воспринимает сердцем — моментально выгорит, просто сразу.

Когда говорят — вот медики, они такие циничные, они такие грубияны. Слушайте, да вот поэтому! Он когда-то был очень душевный, но его достали, он выгорел, ему нечем даже ответить на эту эмоцию — он не может даже сочувствие проявить, потому что выгорело. Этим множеством горя, страдания. 

Об иронии судьбы

Есть народная поговорка: «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь». На горбольнице мы оперировали пожилого человека — у него было две дочери, которые всё бегали, беспокоились, как там папа наш. А он тяжёленький такой был. Ну, говорим, что, вероятно, прогноз не очень. Мы пока не знаем, ждём гистологию, но тем не менее — пока прогнозы не очень хорошие. 

Павел Сёмин подчеркнул, что ни разу не разочаровался в хирургии

Павел Сёмин подчеркнул, что ни разу не разочаровался в хирургии

Дочери засуетились, наследство давай делить, бумаги подписывать — папа, ты давай уже заканчивай, тебе мало [осталось], а нам надо жить. Началась у них битва, и тут гистология приходит: «доброкачественная ангиома»!

Папа уже в себя пришёл и нормально так увидел, как к нему относятся. Думаю, вряд ли им светило какое-то наследство. Поторопились девочки.

О разочаровании в хирургии

Нет, я ни разу не разочаровался. Я чувствую, что я себя нашёл, мне в действительности каждая операция даёт большое удовлетворение — внутреннее, психологическое. В очередной раз я что-то делаю для здоровья — я думаю не в глобальном смысле «спас человечество», это именно борьба — преодолеть время, остановить. [Знаешь], что человеку дано с этой болезнью меньше жить, а ты вроде как [даёшь ему] больше жить. Это классно же.

Поделиться

Увидели опечатку?
Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter
Марина
7 мар 2019 в 18:27

Дай Бог здоровья таким Врачам! К сожалению, врачей с таким отношением к людям и таким желанием помочь пациенту остается все меньше и меньше. Правда, винить врачей в таком отношении к пациентам тоже некорректно, - с оптимизацией нашей медицины вообще удивительно, что они что-то еще успевают и вообще воспринимают чужую болезнь. Пример - недели две назад у онколога на полдня в очередь было записано 31 человек. Простояла в очереди 5 часов, была 25-я в очереди. Врач уже по мне скользила взглядом и понимать, о чем я говорю, вряд ли была в состоянии, хотя, надо отдать должное, она честно пыталась. И за час после меня ей надо было принять еще 6 человек. Так что, честь и хвала таким врачам, которые еще пытаются понять и вылечить больных!