Директор приюта рассказал, как действуют рабочие дома на Урале

Наши коллеги из E1.RU на днях рассказали историю 53-летнего Андрея Щукина: ему предложили помощь в трудной ситуации, он согласился и потерял жилье. В течение года он жил в рабочем (по менее расхожему названию — работном) доме. Трудился на стройках, а еще на хлебозаводе — несмотря на перенесенный туберкулез. Конечно, по словам Щукина, он вылечился и был снят с учета, но флюорографию не проходил, а медицинскую книжку подделал хозяин рабочего дома. Этот же хозяин, уверяет Андрей, обманом лишил его квартиры. О том, что не так с рабочими домами, которые маскируются под благотворительность и помощь людям, рассуждает директор социального приюта «Дари добро» Ольга Бахтина. Далее — от первого лица. Перестал приносить выгоду — избавились Как-то мне подкинули постояльца. По-другому это не назовешь, именно подкинули, как котенка или щенка. Высадили человека из машины возле приюта и уехали. Мужчине было 60 лет. Возможно, перенес инсульт на ногах, у него были нарушения и речи, и мышления, и двигательных навыков. Он был постояльцем рабочего дома. Видимо, подобрали с улицы. Он работал, а когда перестал приносить выгоду, избавились. Хорошо еще, что просто на улице не оставили. Этого человека в итоге забрали родственники: оказалось, они искали его. Среди моих постояльцев есть и бывшие обитатели рабочих домов. Правда, пришли они сами, когда уже не могли работать. Труд там физически очень тяжелый, изнуряющий. Идут туда от безысходности. Негде жить, родных нет или не хотят общаться из-за прежнего асоциального образа жизни. Их подбирают рекрутеры на улицах. Они предлагают работу, крышу над головой, помочь побороть зависимость от алкоголя или наркотиков. Наверное, даже у самого безнадежного человека теплится надежда выбраться со дна. Впрочем, некоторым цинично предлагают опохмелиться и увозят, а потом заставляют отрабатывать. И что дальше? Допустим, человеку 60 лет, работать на стройке уже не может. Приходит такой, например, ко мне в приют. У меня условия проживания такие же, как в государственном учреждении: плата за проживание — 75% пенсии, любой. Приезжаем в социальный фонд, а у бывшего рабочего ни пенсионных баллов, ни стажа. Социальная пенсия у мужчин только в 70 лет. На что ему жить, если нет ни родни, ни жилья? Куда идти — на улицу, воровать? А при этом человек работал много лет, но только ради обогащения хозяев. По возможности, конечно, оформляем инвалидность, на это может уйти год. Каждого такого я взять не могу. Борьба за бездомных А вот пока человек может работать, за него идет настоящая борьба. Рабочие дома конкурируют друг с другом, и на бездомных идет охота, но только на тех, кто может и готов работать. Как будто это не бродяги с тяжелым прошлым, а специалисты высокого класса. Есть у меня постоялец Сергей, 48 лет, инвалид третьей группы, умственная отсталость, не умеет ни читать, ни писать, не может жить самостоятельно, не социализирован абсолютно: вырос в очень неблагополучной семье. Несколько судимостей за кражи. Мне привезла его соцзащита из области два года назад. Когда пошли с ним восстанавливать паспорт, его задержали. Он оказался в розыске: не отмечался после освобождения у инспектора по надзору, а в соцзащите даже не знали об этом. Просто забыл или не понимал, зачем ему это. Учитывая его особенности, неудивительно. И вот за это он чуть снова не попал в тюрьму. Я тогда выступила на суде в его защиту, всё объяснила, что это за человек, поручилась за него, восстановили ему пенсию. Его оставили у меня в приюте. Он оказался вполне покладистым, может помочь по хозяйству, не ворует — слушается. И вот в День города он ушел погулять и пропал, не пришел ночевать, на звонки не отвечает, а мне его везти к инспектору по надзору отмечаться. Место проживания по суду у меня, я за него несу ответственность. Через знакомых (в сфере помощи бездомным) узнаю, что его прямо с улицы забрали в рабочий дом, сказали в какой. Оказалось, он у них когда-то жил и работал. Созвонилась с каким-то их товарищем, вроде как старшим по дому. Этот старший мне и говорит: «Жить он у тебя не хочет, не твое дело, не суйся. Мы со всеми сами договоримся, и с полицией, и со всеми инспекторами». Говорю: «Если лично наедине он мне это скажет, делайте что хотите, разбирайтесь сами». Услышала: «Он будет разговаривать только при мне». Потом узнала, что у этих домов есть хозяин по кличке Борода. Среди тех, кто стоит за ними, много таких, с кличками. Это тоже повод для размышлений, кто держит этот бизнес. Эти ребята действительно попытались договориться с инспектором по надзору, то есть заплатить [взятку] и «закрыть вопрос» о месте проживания. Инспектор этого «решалу» попросила покинуть кабинет, позвонила мне, а Сергея оставила у себя. В итоге Сергей вернулся в приют. Рассказал, что эти несколько дней жил в каком-то непонятном доме, где протекала крыша, их возили на работу, телефоны забрали. Маскируются под благотворительность Таких рабочих домов множество: в квартирах жилых домов, в коттеджах. Идешь по городу, всё завешено объявлениями: «Поможем в беде, устроим, заплатим». В некоторых домах до сих пор платят по 500 рублей. Притом что рыночная стоимость смены разнорабочего, как мне говорили те, кто в курсе, стоит 4,5 тысячи. Люди идут на это, потому что у них нет выхода, а хозяева обогащаются, по сути, на рабском труде, покупают себе дорогие тачки. Кто-то возразит: ну это ведь бизнес. Но эти дома маскируются под благотворительность — создают автономные некоммерческие организации. Почему невыгодно, когда люди уходят Понимаю: если сейчас закрыть или задавить проверками все рабочие дома, будет катастрофа. Люди окажутся на улице, кто-то опять уйдет в криминал. Но это не значит, что надо махнуть рукой. Мне кажется, показатель работы такой некоммерческой организации — это постояльцы, которые смогли вернуться в нормальную жизнь, смогли жить самостоятельно. Пусть их будет немного, но они должны быть. Тем же, кто пользуется рабским трудом, наоборот, невыгодно, чтобы люди уходили от них. Если с меня кто-то спросит, есть ли у меня такие, я спокойна. Есть. Вот сейчас уезжает один из постояльцев, привезли без ног. Умный, образованный мужчина, но злоупотреблял алкоголем, поэтому и отморозил ноги. Возила его по врачам, сделали хорошие протезы, по 400 тысяч каждый. Сейчас уезжает к себе на родину, там родня, внуки. Говорит, что будет работать, на протезах это можно. Очень хочу, чтобы получилось, хотя переживаю, конечно: столько сил в него вложено. Вот так должны быть устроены эти самые дома: поддержать, социализировать. А не так, что человек пришел к вам за помощью с жильем (это был такой спасительный якорь!), а ушел без всего. Вместо того чтобы направить: живи, откладывай деньги, погасишь долги — просто отжали (если всё действительно так). В этой ситуации, конечно, должны разбираться следователи. Первое, что нужно узнать при проверке таких домов, — есть ли у рабочих флюорография. Я без нее к себе в приют не беру: рисковать здоровьем своим и 50 постояльцев из-за одного человека я не могу. Мало того что ваши люди работают на общественных объектах, даже на пищевых, это наша безопасность. Но тут руководители не только здоровьем окружающих рискуют, но и своим тоже. О себе и своей семье подумайте. Государство должно контролировать эту сферу Конечно, есть достойные организации, которые помогают, а не делают из людей рабов. Они известные, работают открыто, постоянно в движении: и многодетным семьям помогают, и малоимущим. Они действительно занимаются благотворительностью, а не то, что всё себе в карман. И у них, кстати, есть примеры, когда постояльцы уходят от них жить самостоятельно, то есть социализируются. Можно, конечно, ввести требования и стандарты для рабочих домов, но проблема в том, что эту сферу никто не контролирует. Может, Минюсту стоит проверять тех, кто регистрирует такие АНО? Точного ответа на вопрос «что делать» у меня нет. Втихушку ведь будут открывать, снимать квартиры. Я бы обратилась к правоохранительным органам, лично к Бастрыкину, чтобы он поставил на контроль ситуацию с рабочими домами. Государство должно контролировать эту сферу.