Экс-глава МИД Австрии рассказала, как живет в рязанской глубинке

Карин Кнайсль — руководитель исследовательского центра G.O.R.K.I. (Geopolitical Observatory for Russia's Key Issues) при СПбГУ. С декабря 2017-го до июня 2019 года она занимала должность министра иностранных дел Австрии. В 2018 году все российские СМИ показали ее танец с Владимиром Путиным, которого Кнайсль пригласила на свою свадьбу с бизнесменом Вольфгангом Майлингером. Уже тогда в западной прессе на Кнайсль обрушилась волна негатива. Британская газета The Guardian подвергла решение австрийского министра критике, поскольку оно «подрывало общую политику Евросоюза по отношению к России на украинском направлении». После начала СВО охота на ведьм в Европе достигла своего апогея, и на Карин Кнайсль посыпались угрозы и бездоказательные обвинения. Они вынудили ее покинуть Австрию и перебраться в Ливан. В скором времени Карин Кнайсль переехала в Россию и обосновалась в Рязанской области. Как проходит ее жизнь в рязанской глубинке и почему выбор пал именно на эти места, Карин Кнайсль рассказала в интервью журналистам YA62.RU. Мы думали, что встретиться с Карин Кнайсль будет гораздо сложнее, но в общении она оказалась открытым и прямолинейным человеком. Мы просто написали ей в отечественный мессенджер и сразу же получили ответ: Карин готова поговорить с нами в один из выходных дней, когда у нее есть немного свободного времени между рабочими поездками по России и строительством дома. Карин много времени проводит в Петербурге, где находится возглавляемый ей исследовательский центр. Но и в Касимове, который теперь уже стал ей родным, она ведет бурную деятельность. В день, когда должно было состояться интервью, Кнайсль модерировала конференцию, посвященную проблемам развития сельского хозяйства в Рязанской области. Фермеры, представители власти и университетского сообщества собрались и все вместе решали, что привлечет молодежь в деревню и как сделать, чтобы сельская жизнь стала престижной. Обсуждение было непринужденным: пили чай с пирожками, а на полу по-домашнему лежали собаки Карин Кнайсль, в том числе ее знаменитый боксер Уинстон Черчилль. Он спал, храпел, пил воду, но когда слышал посторонний шум, подавал голос, защищая свою хозяйку. К своим животным, которых у Карин много (у нее еще есть лошади, пони, курочки…), Кнайсль относится ответственно. После того, как в Австрии на нее начались гонения, она забрала с собой всех своих питомцев. А пони из Ливана в Россию ей помогали перевозить российские военные с авиабазы Хмеймим. Мы заметили, что Карин во время дискуссии говорила то, что думает, не пытаясь подыгрывать участникам. Так, когда обсуждали вопросы рождаемости, участники думали, как государство могло бы стимулировать людей рожать троих и более детей. Карин Кнайсль высказалась, что ей не нравится идея государственного принуждения в вопросах репродуктивного выбора. Она справедливо заметила, что не каждая женщина может найти мужа, который будет хорошим отцом для трех или четырех детей, и не каждый мужчина сможет найти женщину, которая будет хорошей матерью. Кнайсль считает, что это слишком личный выбор. Во время интервью Кнайсль сохраняла ту же независимую, прямолинейную и искреннюю позицию. Не уходила от вопросов и говорила то, что думает. — Карин, почему вы выбрали именно Рязанскую область? Почему решили купить дом здесь, а не, например, где-нибудь под Санкт-Петербургом, где находится возглавляемый вами центр G.O.R.K.I. Что стало определяющим? — После Австрии и Франции я жила в Ливане. Затем переехала в Россию. Преподавала в Москве, много ездила по Подмосковью, пытаясь найти место, где мне хотелось бы жить. Но ничего подходящего не нашла. Всё, что предлагают вокруг Москвы, — это закрытые коттеджные поселки с охраной. Это совершенно не мой мир. Я всегда жила в деревнях — и в Ливане, и во Франции, и в Австрии. Мне нравится именно сельская жизнь. Это вовсе не романтические представления. Я прекрасно знаю, насколько тяжелой может быть жизнь в деревне. Просто мне близок такой образ жизни. Я человек сельской местности, а не большого города. Если посмотреть на окрестности Москвы или Санкт-Петербурга, то это какое-то промежуточное пространство. Ни настоящая деревня, ни настоящий город. Мне такая среда не подходит. Потом судьба привела меня в Рязанскую область. Здесь я нашла настоящий старый дом — точнее, настоящие руины. Могу показать фотографии, каким он был. Уже три года занимаюсь его восстановлением и сейчас живу буквально на строительной площадке. Это оказалось гораздо тяжелее, чем я ожидала. Надеюсь когда-нибудь закончить ремонт, но всё упирается в деньги. Я просто стараюсь постепенно довести дело до конца. Потом смогу показать, каким стал этот дом. И лишь недавно я узнала, что это знаменитый дом Бутурлина. В середине XIX века потомок графа Александра Бутурлина Владимир Бутурлин стал владельцем имения в Гиблицах под Касимовом. При нём в селе развернулось активное строительство. В 1844 году он решил возвести каменную церковь. После долгих хлопот помещик получил благословение церковного начальства, и через два года, в 1846-м, храм освятили в честь святого Николая Чудотворца. Кроме храма, при Бутурлине в селе построили школу и больницу. Сейчас многие постройки находятся в заброшенном состоянии. Я делаю всё практически одна. У меня нет денег, чтобы нанять большую строительную компанию, которая пришла бы и сказала: «Мы всё сделаем». Я покупаю строительные материалы понемногу, когда появляется возможность, и сама занимаюсь ремонтом. Многие думают, что я очень богатый человек, но это совсем не так. Этот дом стоил мне огромного количества сил, нервов и здоровья. Сейчас он выглядит совсем иначе, чем раньше, но я не хочу превращать его в туристический объект. Это мой дом, мое личное пространство. Я предпочитаю, чтобы люди уважали мое право на частную жизнь. Это мой личный мир. — Насколько русская деревня отличается от деревни европейской? — Я действительно человек деревни. Но, конечно, жизнь в российской деревне очень отличается от жизни в деревне во Франции или Австрии. Во Франции сельская жизнь гораздо проще. Здесь, в России, есть множество бытовых сложностей. И конечно, язык. Это было очень серьезным испытанием. Другие языки я изучала самостоятельно, но русский оказался для меня настоящим вызовом. Например, в Ливане люди обычно говорят сразу на нескольких языках. Но я с самого начала знала одно: я не хочу жить в закрытом поселке. В Австрии моя деревня находилась примерно в сорока минутах езды на поезде от большого города. Здесь всё иначе. Иногда мне приходится несколько часов ехать до ближайшей железнодорожной станции, затем садиться на ночной поезд до Санкт-Петербурга. Постоянно приходится ездить и в Москву, и по всей России — вплоть до Хабаровска и Владивостока, потому что я продолжаю преподавать. Последние семь лет я фактически заново строю свою жизнь, причем в очень непростых условиях. Никто ничего не преподнес мне на серебряном блюде. Я начинала абсолютно с нуля. Создавала новый офис, строила дом — и всё это без чьей-либо помощи. Мне действительно пришлось делать всё самой. Иногда люди думают, будто я приехала сюда с большим бюджетом и сразу смогла начать строительство. Это совершенно не соответствует действительности. — Вы говорили Вовану и Лексусу в их фильме, что эти места напоминают вам те, где вы выросли на Дунае. Что Ока в районе Касимова напоминает вам Дунай. Это действительно так? — Да. Это очень красивая река. Когда едешь вдоль Оки, некоторые пейзажи действительно напоминают мне районы Венгрии на Дунае, где я выросла. Когда мне нужно попасть в город, я обычно еду в Касимов. — Вы уже рассказали нам, что жизнь во французской и русской деревне сильно отличается в бытовых аспектах. А что насчет людей? Отличается ли менталитет? — Судить пока трудно — я живу здесь еще не так долго. Но первое, что я заметила: в российских деревнях почти нет людей среднего возраста — примерно от 15 до 50 лет. Этого поколения практически не видно. Есть маленькие дети, которых иногда воспитывают бабушки, есть сами бабушки и пожилые люди. И, к сожалению, очень заметна проблема алкоголизма. Самое тяжелое для меня — видеть матерей, страдающих алкогольной зависимостью. Моя жизнь тоже непростая. Но когда у меня возникают проблемы, я не сажусь пить алкоголь. У меня есть ответственность — за животных, которых я содержу, за собственную жизнь, за необходимость зарабатывать себе на жизнь. У каждого человека в жизни есть свои проблемы. Ни у кого не бывает идеальной жизни. Если отдельный человек начинает пить — это его личная история. Но когда это приобретает такие масштабы… Для меня самое страшное — когда страдают дети. Когда мать не готовит еду, а идет в магазин покупать алкоголь вместо продуктов. Вот это уже огромная общественная проблема. Мне больше всего жаль именно детей, которые растут в семьях алкоголиков. И я не понимаю, как мать может не чувствовать ответственности за своих детей. — Русскую деревню часто называют очень консервативной. Не воспринимали ли вас как чужого человека? Как складывались отношения с соседями? Появились ли друзья? — Мне очень повезло с соседями. Вообще любая деревня консервативна. Это не только российская особенность. Я жила в Ливане, Франции, Германии, Австрии — и везде, если вы иностранец, приехавший в небольшое поселение, вы будете восприниматься как человек со стороны. Так устроена любая деревня. Поэтому я не считаю, что российская деревня чем-то особенно консервативнее остальных. Кроме того, у нас есть хороший сельский магазин — это тоже важно для жизни деревни. Конечно, для многих я остаюсь чужой. Люди придумывают разные слухи, обсуждают меня. Но пусть говорят. Мне совершенно всё равно. Жизнь вообще редко бывает простой. Я не считаю себя консервативным человеком. Конечно, я всегда буду иностранкой — прежде всего потому, что я австрийка. Я даже не знала, что стала первым человеком с Запада, который после работы министром переехал жить в Россию. Для меня это стало неожиданностью. Я приехала сюда не потому, что искала легкой жизни. Эмиграция вообще очень непростая вещь. У меня была работа, и мне нужно было ее выполнять. Параллельно я руководила строительством дома. Для женщины-иностранки это особенно тяжело. К сожалению, многие считают, что я — ходячий банкомат. С этим тоже приходится сталкиваться. Но нужно просто продолжать жить и работать. — Вам нравится тут, вы продолжите тут жить и работать или есть планы переезда в будущем? — Извините, но это очень глупый вопрос. Неужели вы думаете, что после всех вложенных сил, денег и нескольких лет ремонта я вдруг возьму и уеду? Простите, но для меня это действительно глупый вопрос. — Вы много внимания уделяете истории России, в том числе интересуетесь историей Рязанской земли. В вашем Telegram-канале я видела немало публикаций об этом. Как вы считаете, трагическая история Рязани — то, что древний город был уничтожен, — повлияла на характер жителей? Отличаются ли, на ваш взгляд, рязанцы от жителей того же Санкт-Петербурга, где вы проводите много времени из-за работы? — История России никогда не была скучной — в отличие, например, от истории Австрии. Вся российская история состоит из переломов, потрясений, необходимости снова и снова начинать заново. В каком-то смысле я вижу здесь параллель со своей собственной жизнью. Мне самой не раз приходилось всё начинать сначала. Последний раз это произошло, когда мне было уже за пятьдесят. Поэтому, возможно, мне легче понять русских. В Западной Европе существует гораздо большая преемственность между поколениями. Несмотря на войны и кризисы, там сохраняется ощущение непрерывности истории. В России эта преемственность неоднократно прерывалась. И сейчас страна снова находится в ситуации, когда никто не знает, что будет дальше. — Вы говорили в одном из интервью, что в Касимове встречаются лес и степь, Европа и Восток. Как вам кажется, в русском характере больше европейского или азиатского? — Я люблю Азию. Люблю Восток. Наверное, я сама больше человек Востока, чем Запада. Восток для меня гораздо многограннее. Он похож на акварель, где существует множество оттенков. Запад же чаще стремится всё разделить на черное и белое: правильно или неправильно, хорошо или плохо. Россия, на мой взгляд, гораздо ближе к Востоку, чем к Западу. Конечно, Санкт-Петербург — особый город. Казань, Екатеринбург — тоже особые места. Но большинство русских, которых я знаю, по своему мировосприятию ближе к Востоку. При этом существует распространенное желание доказать: «Мы Европа, а не Азия». Моя Европа, о которой я говорю в своей книге «Реквием по Европе», — это Европа свободы и верховенства закона. Многие со мной не согласятся, но лично я чувствую в России больше свободы в повседневной жизни. Я могу спокойно гулять с собакой где угодно. Могу ездить куда хочу. Для меня это тоже проявление свободы. Я могу поздно вечером сидеть одна на железнодорожной станции и чувствовать себя в безопасности. Это тоже свобода. — Я хотела бы пояснить предыдущий вопрос, который действительно прозвучал глупо в первоначальном виде. Вы говорили, что не собираетесь отказываться от австрийского гражданства, но при этом пускаете корни на рязанской земле. Почему вы не хотите получить российское гражданство? — Мне уже 61 год. Неужели вы думаете, что в этом возрасте я вдруг стану русской? Нет. Точно так же я не стану ни француженкой, ни испанкой. По своему внутреннему ощущению я, возможно, даже ближе к арабскому миру, чем к австрийскому. Я много лет прожила на Ближнем Востоке, говорю по-арабски, и этот мир стал частью меня. Да, у меня были серьезные проблемы с Австрией — не только с политикой и средствами массовой информации, но и в юридическом плане. Но менять свою личность я не собираюсь. Возможно, лет двадцать или тридцать назад человек способен полностью изменить жизнь. Но сейчас мне уже за шестьдесят. Я устала. И я не собираюсь менять всё заново. При этом я очень благодарна России. Я живу здесь, плачу налоги, вкладываю деньги в деревню, восстанавливаю дом своими руками. Но есть одна вещь, которую мне трудно принять. Очень часто здесь говорят: «Всё будет хорошо». Мне эта фраза не нравится. Она слишком легкая. Я считаю, что человек должен сам брать ответственность за свою жизнь. Нужно строить планы. Без плана ничего не получится. Да, жизнь часто заставляет менять эти планы, но они должны быть. Это сильно отличается от того, что я часто наблюдаю вокруг себя. Наверное, именно поэтому я работаю иначе, чем многие окружающие. — Вы говорили, что нынешний мировой кризис — это завершение эпохи глобализации. Как вы считаете, нынешнему поколению людей еще удастся пожить в спокойном и безопасном мире, где как раз можно строить планы? — Я думаю, что эпоха глобализации закончилась. Теперь нас ждет гораздо более раздробленный мир. В таких условиях особенно важно уметь планировать свою жизнь. Нужно научиться переживать трудности, сохраняя достоинство и внутреннюю силу. И еще очень важно сохранить за собой роскошь говорить «нет». Я много раз говорила «нет» в своей жизни. Это нелегко, но иногда необходимо. Будущее сегодня совершенно непредсказуемо. Именно поэтому мне так нужен план. Я не очень религиозный человек, но каждый день молюсь только об одном. Я молюсь о том, чтобы однажды спокойно умереть в своем доме. Это мое единственное желание. Не умереть где-то далеко. А именно дома. — Вы прекрасный прогнозист. Несколько лет назад, когда еще не возникло ситуации прямого противостояния США и Ирана, вы говорили, что Иран станет одной из ключевых мировых держав. Как думаете, мы сейчас находимся на пике мировой турбулентности? Возможна ли новая мировая война с разделением мировых держав на противоборствующие блоки, как это было в Первую мировую? — Да, я говорила об этом и продолжаю так считать. Иран — это не обычное национальное государство. Это страна с очень сильным имперским самосознанием. Неважно, кто находится у власти — шах, генерал или аятолла. Иран всегда мыслил себя как цивилизация и как империя. Иран не хочет быть маленьким региональным государством вроде Катара. Он хочет играть в мировой политике на равных с Китаем, Индией, Россией и Соединенными Штатами. Именно поэтому его роль будет только возрастать. Что касается нынешней международной ситуации, то лично мне она напоминает период перед Первой мировой войной, а не перед Второй мировой. Именно Первая мировая война полностью изменила устройство мира. Произошел крах монархий, распались империи, начались революции. До Первой мировой войны европейские монархи были буквально одной семьей: российский император, германский кайзер, британский король — все были родственниками. Тем не менее это не помешало начаться мировой войне. Сегодня мы снова видим, что экономические связи сами по себе не являются гарантией мира. Раньше считалось: если страны тесно торгуют друг с другом, войны не будет. Теперь мы знаем, что это не так. Что вообще сегодня может быть гарантией мира? Честно говоря, я не знаю. Мы живем в период огромных рисков. Причем речь идет уже о совершенно новых угрозах. Появляются беспилотные системы, роботизированное оружие, искусственный интеллект всё активнее используется в военной сфере. Это уже совсем другая война. Именно поэтому я очень обеспокоена происходящим. — На Западе Россию часто обвиняют в дестабилизации мировой системы после, как говорят в западной прессе, российского вторжения в 22 году (начала СВО). Как вы считаете, что на самом деле стало причиной нынешней мировой нестабильности? Когда начался этот процесс? — Это очень сложный вопрос. Меня саму в Европе нередко обвиняют едва ли не в том, что я тоже «дестабилизирую Европу» лишь потому, что придерживаюсь собственной точки зрения. Но, на мой взгляд, причины нынешнего кризиса гораздо глубже. В своей книге «Реквием по Европе» я писала, что современная Европа слишком долго жила одной старой мантрой. Эта мантра звучала примерно так: рыночная экономика, демократия западного образца — это единственно возможная и универсальная модель развития. Это очень старое представление, которое уходит своими корнями еще во времена противостояния Европы и Персии, когда Европа привыкла воспринимать себя как единственный центр цивилизации. Сегодня этот взгляд уже не соответствует реальности. — То есть мир изменился? — Да. Сейчас уже нет времени смотреть на мир слишком романтично. Нужно смотреть на него реалистично. Я не говорю, что война — это хорошо. Ни в коем случае. Но нельзя постоянно воспринимать происходящее исключительно через романтические представления о том, каким должен быть мир. Меня происходящее очень тревожит. И, честно говоря, я не вижу простых решений. Не думаю, что в ближайшее время все проблемы исчезнут сами собой.