Есть ли кризис? Спросили у губернатора, будет ли 2026 год особенно сложным для Архангельской области

— Лицо региона делают люди, их проекты. Спасибо, что поддержали Народную премию 29.RU. Хочется узнать ваш взгляд. С чем сегодня в первую очередь ассоциируется Архангельск и регион, если говорить про местные бренды, отрасли и производства?

— У нас три основные отрасли в области. Это рыба. Это лесопромышленный комплекс, целлюлозно-бумажная промышленность. И третье — это судостроение, важнейшее для нас направление. Эти глобальные направления, может, и не относятся к малому и среднему предпринимательству, но каждое из них является прародителем огромной ветки коопераций, так что малый и средний бизнес в выстроенных кооперационных цепочках сильно развиваются.

Приятно, что последние пять-шесть лет Архангельск и область в стране ассоциируется еще и с туризмом, количество гостей растет каждый год. И я всё чаще и чаще слышу от гостей Архангельска независимые позитивные отзывы о красоте наших мест. Это направление развивается, однако всё же находится в начале своего пути.

А то, что люди делают имидж любой территории, — это абсолютно так. Наверно, есть какие-то природные ландшафты, которые могут независимо от людей работать. Или какие-то исторические памятники, которые могут без обслуживания впечатлять. Но если вокруг природной красоты или уникальной истории не будет людей, которые смогут достойно представить эти достопримечательности, никакая территория не будет узнаваема на уровне страны и мира.

Что касается предпринимателей, сегодня это люди самые востребованные и самые смелые. Они берут ответственность не только за себя и свою семью, но и за сотрудников.

С опытом я стал большим сторонником таких решений, основанных на объединении людей и экспертного сообщества. И Народная премия 29.RU — хороший пример, когда люди решают, кто важнее, кто заметнее в Архангельской области.

Мы в своей работе больше исходим из статистики, доходных отчислений от этих компаний, их эффективности, то есть работа больше бюрократическая. А когда это народный выбор, это признание, значит, эти компании ведут правильную социальную политику. В таких проектах, как Народная премия, часто появляются единороги, которых мы можем заметить и поддержать.

— Если говорить про импортозамещение, есть ли такая миссия у Архангельской области сегодня? Что мы уже предложили на рынок России?

— В 2022 году, когда против нас ввели достаточно жесткие санкции, Архангельская область она из первых приняла на себя этот удар, поскольку на 80 процентов экономика региона зависела от экспорта на те недружественные сегодня рынки, которые в один момент для нас закрылись. Мы тогда начали использовать термин импортозамещение и, действительно, по многим направлениям начали разрабатывать собственную продукцию. Это как в народной пословице: «Не было бы счастья, да несчастье помогло».

Этот незаконный жест со стороны наших вчерашних партнеров и, как раньше казалось, наших добрых друзей-соседей, подтолкнул к тому выводу, что отрасли экономики должны полностью закрывать потребности своей продукцией и своими технологиями.

Однако сегодня я бы не использовал термин импортозамещение. В конце прошлого года, когда приезжал к нам вице-премьер Юрий Трутнев, мы делали выставку этих продуктов. И я сегодня с абсолютной уверенностью могу сказать, что разработки наших ребят во многом уже превосходят те аналоги, которые были и существуют сегодня на Западе.

Мы создали свою харвестерную головку. Мы единственный регион и единственное предприятие, готовое сегодня серийно производить и уже производит такое оборудование. Сложнейшее с технической точки зрения устройство. И это не тот случай, когда из разных стран мы свезли комплектующие, здесь собрали и повесили шильдик «Сделано в России». Это больше чем на 80 процентов импортозамещенная продукция, которая изготавливается полностью нашими ребятами.

У нас есть прекрасные примеры по программному обеспечению. И в части лесоустройства, и для мониторинга лесов. Наши архангельские ребята его создают, аналогов в мире нет. Технология не только позволяет нам правильно учитывать лесной ресурс, но и понять, какого рода деревья, какого они возраста. То есть мы можем, запуская беспилотник, получать очень точные данные.

Также мы гордимся большим проектом по беспилотным морским системам. Беспилотный катер в прошлом году уже выполнил поход на Соловки и обратно. В этом году мы уже хотим попробовать его в экономических целях на прибрежных территориях, то есть создавать уже инфраструктуру для беспилотной доставки груза. Это тоже полностью наша разработка и наше решение.

Есть также решение по гидравлическим ротаторам, которое превосходит зарубежные аналоги. Оборудование для целлюлозно-бумажной промышленности. И так далее. И всё это мы начали делать, потому что оказались в безвыходной ситуации, но сегодня те образцы, которые мы изготовили, по техническим данным уже превосходят то, что завозилось из западных стран.

Важно сфокусироваться на реальном увеличении доходов. А это развитие новых направлений производств. В том числе в инновационных сферах. Сейчас идет много обсуждений с потенциальными инвесторами о развитии компаний, специализирующихся на искусственном интеллекте. И кампус мирового уровня в Архангельске я вижу центром таких технологий. За этим будущее, что бы мы ни говорили.

При всём этом, да, здорово перерабатывать лес, сушить доску и отправлять ее в Китай, но нам надо идти в глубокую переработку, и много ниш у нас открылись.

Скажу мысль, которая, возможно, не понравится «зеленым», про рынок пушнины — это всегда была традиционная российская отрасль, на которой мы зарабатывали большую валютную выручку. На сегодняшний день у нас это полностью отсутствует. При этом где-то выращиваем зверя и отдаем его на обработку за копейки на Запад и назад получаем в виде готовых изделий. Хотя основное потребление мехов всегда было в северных странах. И тренд на искусственный мех прошел. И я за гуманное отношение к животным, но это экономические реалии: рынок потребляет большое количество меха. На Севере всегда были прекрасные зверосовхозы, в Нарьян-Маре, например, делали лучшие меха, выигрывали все выставки. Сегодня этого нет.

Что касается лесозаготовки, мы просто обязаны иметь свою технику: перед нами тоже огромный рынок.

Они сами ждут, когда смогут вернуться. И на этом этапе будет важно сохранить преференции для нашего бизнеса, для наших производителей, которые вложились и начали выпускать свою продукцию. Она должна быть приоритетной на нашем рынке.

— С бизнесом вы тесно связаны работой в комиссии Госсовета РФ по направлению «Международная кооперация и экспорт». Как сегодня можно оценить наши позиции в стране по экспорту и какую роль в этом играет Архангельская область?

— У нас в прошлом году несырьевой неэнергетический экспорт в Архангельской области вырос на 14–18%. Это очень хорошие показатели, без учета сырьевого экспорта, который у нас традиционно есть. Архангельская область вносит свой вклад с нарастающим после серьезного падения экспортом продукции глубокой переработки древесины. Малые и средние компании Архангельской области начали поставлять продукцию на зарубежные рынки, пусть и в небольших объемах.

Для экспортной отрасли сейчас вызов очень серьезный, потому как географически мы расположены так, что большая часть основных производств у нас находится в европейской части России. А она исторически тяготела к европейским рынкам.

Поэтому, если хотите, это второй фронт. У нас есть один фронт, о котором мы все знаем, понимаем задачи, которые стоят перед нашими ребятами на линии боевого соприкосновения. Однако вопрос развития и поддержания объема экспорта — это второй фронт, потому что все те санкции, которые против нашей страны ввели, направлены на то, чтобы ограничить экспорт нашей продукции.

Экспорт продукции — это выручка, основные доходы бюджета, поэтому нам очень важно сегодня использовать все инструменты и все возможности, чтобы поддерживать наших производителей на этих рынках, чем мы в рамках комиссии и занимаемся, не подменяя при этом функций министерств и Российского экспортного центра. В первую очередь фокус на региональных экспортеров, задача комиссии — быть проводником, выводить проблемы на федеральный уровень и быстро их решать.

— Однажды в беседе с нами вы сказали, что не исключаете, что сами уйдете в бизнес. Какая сфера вам интереснее всего?

— Сложно сказать. Наверно, это что-то связанное с экспортом и международной торговлей, поскольку это моя основная профессия, этому я учился, и мне бы хотелось в этом направлении двигаться. За эти пять лет я больше всего уделил внимания лесопромышленному комплексу, точно стал глубже разбираться, чем в других отраслях. Поэтому если фантазировать, то так, но это не планы, конечно.

— Если присмотреться к опыту других регионов, Владимир Путин бывает у нас довольно часто. Мы сегодня для президента — проблемный регион и обуза? Или стратегический, важнейший субъект?

— Вот смотрите, два факта. Первый факт: за пять лет, пока я работаю губернатором, президент России посетил Архангельскую область трижды. И я вам скажу, что за эти пять лет, наверное, не больше пяти субъектов, где президент был больше двух раз. Это если не брать Москву и Московскую область, где он бывает постоянно. То есть внимание президента к региону точно есть. Если бы это был проблемный регион, который бы доставлял исключительно проблемы и отрицательные эмоции, то, наверное бы, руководитель сюда не приезжал так часто.

Вы говорите, что мы обсуждаем всегда проблемные вопросы. Но это же моя задача на встрече с президентом. Мы обсуждаем и позитивные результаты, и то, что удалось сделать, тоже всегда докладываю. Однако основная моя задача — акцентировать внимание главы государства на тех вопросах, которые мне не удается по тем или иным причинам отработать в штатном режиме с правительством.

Докладывая ему обстоятельства, я получаю его поддержку в решениях. Поэтому, может быть, и складывается впечатление, что основные вопросы носят проблемный характер. Однако это дополнительная возможность что-то изменить. За эти пять лет, за всё количество встреч, которых было больше, чем количество визитов, не было бы ни одного вопроса, по которому бы президент нас не поддержал. То есть для президента это всё же регион, имеющий большие и амбициозные планы для развития.

— Если конкретизировать: что удалось сделать именно с поддержкой президента? И в перспективе на 2026 год — что с его участием планируется реализовать?

— Практически все крупные проекты поддержаны президентом. Самый большой, мы о нем, кстати, мало говорим, — президент поддержал празднование 600-летия монашеского освоения Соловков, сегодня это придало неимоверный импульс развитию территории, которая не просто даже российского, а мирового значения. Имеем многомиллиардный план работ, который совершенно в другом состоянии нам к 2029 году представит этот памятник ЮНЕСКО.

Второй вопрос, пусть меньший по значению, но очень важный для жителей Северодвинска. Мы в этом году начинаем проектирование и начинаем строительство 50-метрового бассейна, о чём очень много лет говорили северодвинцы. Президент понимает, что это необходимо сотрудникам предприятий оборонно-промышленного комплекса, а также их семьям.

Третий вопрос, который там годами обсуждался и тоже не мог получить свое решение, — это дорога на Онегу. Изначально мы обсуждали это как дополнительный автомобильный маршрут для выхода на экспорт в Европу через Финляндию. Сегодня, понятно, это уже под вопросом.

Да, этот проект идет медленнее, чем нам всем хотелось бы, но здесь есть определенные объективные сегодня финансовые ограничения, которых не было в 2020 году, когда мы принимали это решение. Планово проект идет: 50 километров дороги построено, 25 километров сейчас в стройке. И, я надеюсь, что к 2026 году еще 25 уйдут в строй. То есть 100 километров дороги к 2027 году мы сможем реализовать.

Кампус — с этим мы вскочили в последний вагон. Я вел переговоры на протяжении года. Только благодаря решению президента, его пониманию, что Архангельск и Архангельская область является научно-образовательным центром для западного сектора Арктики, нам удалось этот вопрос решить, получить поддержку и получить серьезную федеральную поддержку грантовую на реализацию этого проекта. За свой счет мы никогда в жизни такой проект бы не реализовали. Мы с вами это обсуждали, кампус — это с исторической точки зрения важнейший проект. Он в конечном счете изменит в целом структуру экономики.

Ветхое и аварийное жилье. Удалось продолжить программу после 2025 года — это чисто решение президента. Потому что софинансирование (региональное), которое предлагалось правительством, 40%, для нас означало остановку реализации этой программы. Несколько раз мы это с президентом обсуждали, сумели найти вариант, когда квадратные метры, переселяемые за счет программ КРТ, масштабных инвестиционных проектов, включаются в наше софинансирование. Мы снизили уровень нашего регионального софинансирования и можем сегодня не снижать темпы переселения на ближайшие пять лет.

Переоборудование наших судостроительных предприятий, новый док в Севмаше, новые производственные мощности на Звездочке, новый плавучий док на Красной кузнице. Всё это решения президента.

Сейчас важно дорешать вопрос о повышении зарплаты наших сотрудников оборонно-промышленных предприятий. Это тяжело идет, Минфин долго согласовывает. Однако президент это поддержал и понимает, что мы должны людям, работающим на судостроительных предприятиях на Крайнем Севере, обязательно это обеспечить.

Кто бы что ни говорил, зарплата является важнейшим фактором для специалистов при принятии решения, где работать. Особенно для молодых специалистов. Поддержка президента есть, но пока еще она не финализировалась в конечное решение.

— Если же говорить в общем и целом про доходы жителей Архангельской области, вы это тоже с Владимиров Путиным обсуждали, — какая сейчас тенденция?

Реально ли что-то изменить в этих обстоятельствах на вашем уровне?

— Доходы будут расти при развитии бизнеса и предпринимательства, появлении новых высокодоходных мест работы. На Совете по стратегическому развитию и национальным проектам президент ставит такую задачу: мы уже обсуждали новые структурные изменения в экономике, главные экономические реформы, которые сейчас одобрены правительством, и наша задача сегодня — построение экономики высоких зарплат.

Это важно признавать. У нас в приоритете сегодня два вопроса.

Демография, потому что два провала в истории сегодня нас догоняют, и сохранение жизни и здоровья людей — это вопрос номер один. А второй — чтобы эта жизнь была достойной, а счастливое долголетие подразумевает наличие доходов.

И если говорить о том, что можно делать, есть категория людей, за которых отвечаем мы: это бюджетники, это люди, работающие в разных органах власти, те, для кого мы являемся прямым или косвенным работодателем. Здесь у нас в соответствии с указами президента определен нижний порог зарплаты.

Порой люди рассуждают, что если средняя зарплата 89 тысяч, то она должна быть у всех, но надо понимать, что это средняя зарплата по экономике. То есть считается самая высокая и самая низкая зарплата, а потом выводится среднее.

В идеале экономика высоких зарплат подразумевает, что люди получают образование, самосовершенствуются, становятся всё более дорогими специалистами на рынке труда, и за счет этого получают более высокие доходы.

И всё это тесно связано с возможностью развития бизнеса, потому что он является самой маржинальной частью экономики. И самые высокие зарплаты будет предлагать именно бизнес исходя из своей прибыли. Поэтому нам надо поддерживать предприятия и следить за тем, чтобы они выдерживали уровень зарплат.

Если раньше мы говорили только о сохранении и наличии рабочих мест, то сегодня надо смотреть и на их качество, чтобы распределять меры поддержки исходя из того, что эти предприятия обеспечивают средний уровень доходов по пику экономики.

— На фоне темы с зарплатами хочется понять, есть ли сегодня экономический кризис? То есть все мы чувствуем перемены, однако официально это слово используется редко…

— Нельзя сказать, что мы находимся в условиях повсеместного кризиса, в экономике страны этого нет. Но каждая территория дифференцирована, и для Архангельской области наступают времена, мягко говоря, не самые лучшие.

Это видно и по бюджету, и по уровню госдолга; это результат того идеального шторма, в который мы попали, есть такое понятие в экономике.

У нас закрылись рынки сбыта, которые были всегда высокомаржинальными и позволяли нашим предприятиям развиваться. В силу инфляционных рисков мы попали в зону очень жесткой кредитно-денежной политики, что снизило возможности для инвестирования наших компаний с той ключевой ставкой, которая существует сегодня, и при отсутствии высокомаржинальной доходности, которая была раньше. Это касается, к примеру, отрасли лесопромышленного комплекса. Это касается отрасли добычи нефти. Это касается отрасли добычи алмазов.

В меньшей степени, например, коснулось отрасли рыболовства или переработки рыбы. Они фактически находятся сейчас в очень хороших условиях, которые совсем не изменились, и показывают высокую маржинальность. Там другая история, которая может подвести к идеальному шторму: популяция рыбы циклична, и в следующем году она будет минимальной, к примеру, у трески. А с 2028 года начнется рост. Так что природные ресурсы тоже влияют.

Поэтому, если сейчас брать доходную часть бюджета, мы видим серьезнейшее падение налога на прибыль. Усредненно, я думаю, 50 процентов. По лесопромышленной отрасли — больше 70. По алмазам — 50. По судостроению — 40. Это большие потери.

Они компенсируются увеличивающимися доходами по НДФЛ. Зарплаты растут, НДФЛ отчисляется больше: по этому году у нас 54 миллиарда, это плюс 12 процентов в сравнении с прошлым годом. Однако провал по доходам на прибыль этим не компенсируется. Мы попали в ситуацию, когда наши операционные расходы начали превышать операционные доходы. Любой бизнесмен согласится: нехорошая ситуация.

Нам сейчас нужна подпитка из федерального бюджета, чтобы сбалансироваться в этих непростых условиях. Есть понимание действий, расписана программа. Надеюсь, в следующем году мы выйдем на нормальную траекторию роста.

2026 год будет непростым. Бюджет сбалансирован очень тяжело, но пока точно нет повода говорить, что это кризис или ситуация, близкая к безвыходной.

— И всё же хочется внести ясность про весьма большой госдолг области. Почему так? О чём сообщает эта сумма?

— Да, нам пришлось здорово подзанять в банках. К сожалению, под достаточно высокий процент на рыночных условиях. Я надеюсь, что решения ближайшие, которые будут приняты с участием Минфина, нивелируют риски.

— Какая это сегодня сумма? Из чего состоит? И как может отразиться на жизни простых северян?

— На сегодняшний день госдолг области — порядка 115 миллиардов рублей, общий объем, и это открытая информация. У суммы разнородная структура, есть много бюджетных кредитов, есть казначейские, есть инвестиционные и так далее. При этом это тот долг, который нам никак не утяжеляет структуру расходов.

Есть коммерческий долг. Он сегодня чуть выше 60 миллиардов рублей, вырос существенно именно за прошлый год, и связан с тем, о чем я говорил выше, — падением доходов. При этом мы не допускаем падения расходов. И даже балансируем бюджет в пределах тех параметров, что были в 2025 году. Да, мы снижаем издержки, по необязательным расходам берем паузу, но по всем крупным проектам, по всем социальным выплатам, по всем зарплатам, льготам у нас полностью сохранены все суммы.

Когда расходы не обеспечиваются большими доходами, у нас получается кассовый разрыв, который заполняется коммерческими кредитами, но это ситуация рабочая.

Весь наш госдолг обеспечен гарантиями регионального бюджета, федерального бюджета и особыми решениями руководства страны, которые будут приняты, если ситуация начнет выходить из-под контроля. У нас с Минфином ежемесячный мониторинг бюджета, мы специально попросили, чтобы они нас взяли на это сопровождение.

Так что это просто бухгалтерия.

Анонсировать не берусь, но надеюсь. Это общая история и для нас, и для Мурманской области, например. Тут весь Северо-Запад сильно пострадал как экспортно ориентированная территория.

Так что варианта два. Или занимать деньги и обеспечивать выполнение всех обязательств перед людьми. Или всё ставить на стоп, замораживать стройки, снижать льготы и так далее — что недопустимо. Так что на месте людей я бы сильно по этому поводу не переживал: пока у нас нет необходимости сокращать планы.

— Владимир Путин считает, что россияне едят мало рыбы. При этом Архангельская область, как мы с вами уже обозначили выше, — рыбный регион. Обидно…

— Цены являются экономически обоснованными, это всегда себестоимость продукта, и связаны они с затратами на вылов, транспортировку, переработку, а также с прибылью продавца, который по итогу выставляет на прилавки товар. К сожалению, у нас нет механизма регулирования цен, при этом ситуация находится в зоне нашего постоянного внимания. Каждую неделю мы проводим мониторинг, и если видим всплески, тут же отправляем информацию в прокуратуру, УФАС, к полномочиям которых это и относится. И зачастую они обязывают продавцов снижать цены на те или иные товары, если видят сговор или другой искусственно созданный эффект.

Если говорить про рыбу, то возросла себестоимость продукта во всех ее составляющих: и новый флот, который ввел в цену инвестиционные расходы, и топливо, которое подорожало, и высокие зарплаты рыбаков. Это одна из самых высокооплачиваемых в области профессий. Рыбаки и алмазодобытчики — у нас две такие отрасли, которые идут в авангарде. Влияет и природный фактор, о котором мы ранее заявили, — то есть размер квоты на вылов, а она с каждым годом снижается. Объем рыбы на рынке сокращается, а чем ресурс более ограничен, тем он ценнее. Поэтому хочется, чтобы с 2027 года ситуация изменилась: квота начала расти, а цены — снижаться.

Соглашение, подписанное с Архангельским траловым флотом, позволяет нам определенные объемы рыбы на прилавках держать по согласованной цене. И она всё же ниже рыночной. А заставить рыбаков продавать улов в ущерб себе мы не можем, у нас и полномочий таких нет.

— Высокие тарифы ЖКХ, рост НДС, снижение покупательской способности: каким будет этот год для бизнеса? Одни закроются, другие затянут пояса? Или чего ждать от этого сложного времени? Хорошо, что есть меры поддержки правительства.

Что может сделать правительство области? И каким будет этот год для бизнеса, как вы видите?

— Какой-то провокационный вопрос. Если честно, это будет непростой год для бизнеса. Я не думаю, что это время затягивать пояса, но это время серьезно посмотреть на свои издержки. И это касается всех. И правительства, и бизнеса, и в меньшей степени, надеюсь, населения. Наша задача сейчас, при тех проблемах, с которыми мы столкнулись, — сохранить те темпы развития, которые у нас есть. Не допустить изменений наших планов по строительству объектов, по социальным обязательствам.

Мы очень социально ориентированный регион. Вот вы говорите, тарифы ЖКХ растут, но они растут значительно больше, чем это видит население. На 2026 год только на компенсацию между экономически обоснованным и льготным тарифом для населения по всем видам — тепло, электричество, вывоз мусора — закладываем почти 18 миллиардов рублей.

Это та сумма, которую мы сегодня платим за население, чтобы не допустить высокого роста тарифов. И мы будем продолжать. Это задача номер один. Ни в коем случае не начать перекладывать расходы на население. В прошлом году, несмотря на обоснованный рост тарифов, который произошел, мы не просто снизили рост, мы же финансовую нагрузку еще забрали на себя, на бюджет.

Если говорить про бизнес, то все меры поддержки мы сохраним. Но и НДС, и другие перемены — всё это требует, конечно, особого осмысления. И честно сказать, прогнозы по бизнесу делать сложно.

— Просто больше всего жалко «малышей» по области, которые сильно зависят от той же платы за аренду помещения или платежа.

— И этим малышам, я согласен, надо больше всего внимания уделять. Я тоже больше всего переживаю именно за них. Сейчас меняются правила; насколько по итогу это повлияет на их экономику, мы сможем понять только к середине года. И готовы оказать поддержку.

— Когда в Архангельске проводили Арктический форум, многие возмущались, зачем он нужен. А теперь, когда это событие закрепили за Мурманском, пошли эмоции в Сети, что мы что-то потеряли. Вы сами как думаете? Потеряли?

— Мне кажется, что нет. Это мероприятие торжественное и очень недешевое, и провести его на должном уровне, с участием президента — это серьезные обязательства. Честно говоря, мы даже не бились за то, чтобы проводить Арктический форум в Архангельске. Тот формат, который мы запустили, — «Артика — Регионы», — он рабочий и уже популярный. Для обсуждения вопросов развития территорий Арктической зоны наша площадка, на мой взгляд, является более универсальной. Почему? Потому что когда у тебя высокий эшелон участников, это больше протокольное важное мероприятие, ориентированное на смыслы, которое руководство страны на нём обозначит. А с точки зрения рабочего эффекта — это всё же «Арктика — Регионы». И мы этот проект будем развивать.

Речь не про карту и границы, а про общие задачи — у нас одна страна, и где проходит форум, большой разницы нет. Если большое количество людей из Архангельской области примет участие в Арктическом форуме, это будет плюсом для всех. Как и большое количество участников из Мурманска, заявившееся на «Арктику — Регионы». Это точно не повод для конкуренции.

— Я помню вашу позицию, что ситуацию по онкологии некорректно объяснять деятельностью стратегических предприятий и что статистика зависит от активной выявляемости. Однако не могу не узнать, мы как-то изучаем этот вопрос с точки зрения научной медицины?

— Мы запустили несколько лабораторных центров: в Архангельске, в Котласе, в Северодвинске. Там люди могут пройти обследования, и самое главное — в случае выявления болезни остаться на лечение. Это хорошо оборудованные центры, и подход дает эффект, выявляемость за прошлый год повысилась на ранних стадиях на 1,5–2 процента. В общем масштабе это хорошие показатели.

Картина в части структуры не сильно отличается от страны. И я не думаю, что какие-либо предприятия влияют на это. Первая онкология по распространенности у нас какая? Вы удивитесь, это меланома. Хотя, казалось бы, живем на Севере, и солнца тут мало. После по выявляемости  — это рак простаты, кишечника у мужчин. И молочной железы, кишечника и матки — у женщин.

— Работа центров — важное дело, но хочется понять первопричины. Есть ли какой-то локальный фактор или его не существует?

— У нас этим активно занимается СГМУ, развитием арктической медицины. Когда мне говорят про арктическую медицину, я всё время спрашиваю, в чём ее специфика? Есть население коренное, ненцы, или люди в седьмом поколении тут живущие, которые отсюда не уезжают; но 70 процентов населения — это всё же когда-то приехавшие. То есть устойчивого гена тут нет. Как мы тогда к этому можем применять какие-то отдельные принципы? Я понимаю, что если кто-то приехал сюда и адаптируется к климату, как я. У вас, например, как у человека, который тут вырос, передо мной есть некие преимущества. Для меня это направление в медицине до сих пор загадка.

Что касается онкологии, тут у меня есть лишь версия. Мне кажется, есть связь с состоянием воды. На Севере всё же она не очень качественная, это не родниковая горная вода, которую пьют в южных регионах. Это болотистая вода, большое количество металлов, в том числе тяжелых. Это железистая вода.

И пусть наши ученые и медики найдут ответ на этот вопрос, мы такую задачу перед ними точно ставим и даем возможности, в том числе в новом кампусе.

— В Архангельске впервые стали признавать аварийными дома кирпичные. При этом мы до сих пор расселяем дома, которые признаны аварийными в 2017 году. Успеваем ли мы со стройкой под эти нужды?

— Это пока единичные случаи. На общем собрании жильцы принимают решение провести экспертизу, и по ее итогам дом могут признать аварийным. И это не категоризирует их, деревянные они или кирпичные. Тут я с вами согласен, что задача номер один — расселить деревянный аварийный фонд. Полтора миллиона квадратных метров. И за пять лет мы это, скорее всего, целиком не выполним. В том числе потому, что, когда начинали, признанных аварийных домов было намного меньше. Что касается кирпичных домов, то это не массовая история.

— И сразу спрошу про аварийность сетей. Мы с вашими коллегами из правительства этот вопрос обсуждали: что сильно обветшали сети и как важна в этом вопросе поддержка федерального уровня. На нее можно рассчитывать?

— У нас заработала программа «Инфраструктура для жизни», в том числе подразумевающая модернизацию коммунальных систем. Это вливание федерального финансирования, концессионные модели и сочетание разных инструментов, конечно, даст результат. Однако я согласен, что на Севере всё стоит дороже и делается сложнее и дольше. Переложить сети, даже с технической точки зрения, — долгосрочная история. Мы не можем отключить все сети одновременно. За пять лет мы провели большую работу, в том числе с привлечением роботов: поставили на балансовый учет практически все сети. Пять лет назад про половину сетей мы не знали: начинали копать и находили. И сейчас под всеми дорогами, которые мы строим, сразу перекладываем сети.

Сейчас у нас есть полная карта сетей: советское время, постсоветское и так далее. И многие из них необходимо заменить. Идем планово в этом. Вопрос такой же сложный, как аварийное жилье. Я бы поставил это на одну планку, так как они очень взаимозависимы.

Причем от сетей зависит наш строительный потенциал. У нас уже категорически не хватает мощностей. Мощности по теплу — в дефиците. Нам нужен четвертый вывод с ТЭЦ, и в следующем году уже надо строить, это просто жизненно необходимо. И стоить будет три-четыре миллиарда. Однако, если мы это не запустим, Майскую горку мы дальше развивать не сможем. У нас не хватит тепла.

— Что касается застройки, есть общий скепсис и по нагрузке многоэтажек на ветхие сети. Облик города меняется, это неизбежно, но застройщики обновляют сети, прежде чем зайти на территорию с многоэтажкой?

— Это их обязательства. В проекте рассчитываются объемы, и если их не хватает, никто им никогда не даст разрешения. Это уголовная ответственность. Просто исторически так сложилось, что какие-то учреждения получали завышенные мощности, при этом они ими владеют, а в городе нехватка тепла. Сейчас мы проводим ревизию, чтобы этот баланс энергетический выровнять. В том числе это важно для тарифа, чтобы не переплачивать за тепло, которое по факту не используется.

Из-за мощностей у нас даже темпы строительства снижаются, и дело не в рынке, а потому что без этого мы не можем давать участки под застройку.

— Про застройку. С одной стороны, переселение силами застройщиками по КРТ — эффективная формула. С другой — смущает размер компенсации, который часто несоразмерен стоимости жилья.

— Давайте так. Эти ситуации есть, связаны с конкретным застройщиком, и требуют индивидуального рассмотрения. По большей части все компании добросовестно подходят и адекватно оценивают объект, идут в диалог, договариваются. А вот разговаривать с людьми на условиях ультиматума — так нельзя. И честно говоря, даже если застройщик заплатит рыночную стоимость за квартиру, пусть она и в старом доме, он от этого экономически не сильно пострадает. Это часть проекта — расселить эти дома, а условия — это про способность договариваться.

При этом, да, нельзя допускать, чтобы и жильцы ставили условия выше рынка или выше стоимости объекта, есть способы объективной оценки. Но я знаю точно, что многие застройщики превышают эту стоимость, чтобы без конфликта всё решить. И если люди с таким сталкиваются, надо судиться, надо обращаться в городскую администрацию и Госжилинспекцию. Любые суды отодвинут время реализации проекта, ни один застройщик в этом не заинтересован.

 — Есть общее ощущение, что в поселках стало тяжелее жить: нет работы, медиков не хватает, досуга нет. Какой у нас сейчас общий курс, если говорить про округа?

— Универсального ответа на этот вопрос нет. Каждое поселение всё же надо рассматривать индивидуально. У нас примерно 3900 муниципальных образований. Из них 1200 — с населением 0 человек. И это объекты, к которым мы должны и дороги обеспечить, и свет провести. А еще порядка 1900 — это с населением до 25 человек. Если у кого-то есть желание, конечно, там надо обеспечить условия, насколько это возможно для деревни, например, в 20 человек. Но при этом предположить, что там будет ФАП, школа, детский сад и другие социальные услуги, — это маловероятно.

И молодежь редко остается там жить. Процесс урбанизации — это мировой тренд. Он может нам нравиться и не нравиться. Коммунисты могут нам сказать, что всё внимание — на село, но есть поведение людей, они хотят жить в городах, таких исследований много. И миграция идет так: из маленьких деревень люди должны стремиться переехать в районный центр, тот самый опорный пункт, оттуда в региональный центр. И потом думать, переезжать ли в Москву или Санкт-Петербург. При этом как сегодня часто бывает: из деревни сразу в столицу, а оттуда, не дай бог, за рубеж.

Значит, мы должны создать им условия на малой родине: чтобы они знали, будет работа, будет инфраструктура, что ребенок пойдет в хороший детский сад. Причем мы таких опорных пунктов выбрали 26, и это много при ограниченности наших ресурсов, но я на этом настаивал. И это не значит, что все другие поселения останутся без нашего внимания. Конечно, это не так. Просто когда речь идет про комплексное развитие, это про опорные пункты.

Людей насильно никто из деревень перевозить никуда не будет. При этом я общался лично с молодежью в деревнях, они хотят в город. Или у взрослых спрашиваешь, где ваши дети живут, — уехали. В лучшем случае в Архангельск. Так жизнь устроена. И лучше под эту тенденцию подстроиться и не допустить, чтобы люди уезжали в Москву.

Всё имеет свой жизненный цикл. Если в деревне 0 человек осталось, ее надо закрывать.

Сюда же и кадровую проблему с медиками в области. Молодежь не хочет работать в маленьких деревнях. Они хотят жить в городах, иметь досуг, общение, развиваться в профессии. А некоторые, отработав три года в селе, потом совсем уходят из профессии… Они выгорают.

— При этом медики нужны в области. Казалось бы, вся надежда на молодежь, которую можно по завершении обучения направлять в разные поселения, в том числе не опорные. А с другой стороны, какое мы увидим отношение к работе, если это будет обязаловка?

— Распределение утвердили, но, на мой взгляд, это будет непросто. Есть ощущение, что многие просто будут сразу уходить из профессии, едва переступив порог вуза. Сложно в нашей жизни обязать людей поехать туда, куда нам надо. Людей, которые хотели бы распоряжаться своей жизнью самостоятельно. Как решать кадровую проблему в медицине — по этому вопросу я сейчас как раз нахожусь в дискуссии с медицинским сообществом. Нам, наверное, нужно наставничество. И достойный уровень проживания в этих малых населенных пунктах.

При этом многие врачи замечают, как изменился пациент. Что к врачам относятся как к представителю услуг. Это демотивирует их. Причем даже опытных, есть даже такое понятие пациентский экстремизм.

В совокупности это, конечно, отпугивает молодежь. Они идут работать в магазин оптики, где получают долю от продаж и не напрягаются… А врачи в области загружены и административной работой, и своими прямыми обязанностями. При этом еще находятся под постоянным прессингом: страховые компании, иски от пациентов, письма в прокуратуру, наши силовые ведомства.

И если отношение не изменить, завтра нас просто некому будет лечить.

— Год назад вы впервые назвали в интервью 29.RU компанию-партнера из Китая New New Shipping Line, которая была готова инвестировать до 200 млрд рублей в проект глубоководного порта. Что сдвинулось за год в этой работе? Готовы ли они к регистрации предприятия в Поморье и что это даст региону? Какие есть договоренности и перспективы с Китаем, помимо порта?

— Заинтересованность у партнеров есть. За этот год мы сформировали финансовую модель этого масштабного проекта. И в планах — получить капитал на его реализацию. Но до финальной стадии мы еще точно не дошли. Я замечаю, что Китай снизил импорт в Россию, поставок меньше, плюс разгрузился восточный полигон, и они большую часть проводят через Владивосток. Любой такой большой проект зависит от товарооборота и грузовой базы. На сегодняшний день она не сформировалась в том объеме, в котором была. Мы это видим даже по судозаходам китайцев: объем импорта к нам сократился. В качестве постоянного партнера при этом у нас сохранился «Росатом», а также зарубежные компании, которые проявляют интерес. И надо понять, кого мы готовы в этот проект впустить.

В этом году у нас запланировано заседание с Китаем, связанное с развитием промышленности и логистики, там будем поднимать и вопросы лесопромышленного комплекса, и сотрудничества по порту. В 2026-м мы должны в Китае меморандум подписать.

— Что для нас уже изменил безвизовый режим?

— В мировой истории периоды бурного экономического и социального роста всегда совпадали с открытием возможностей для коммуникации культур. Это было и в период правления Ивана Грозного, когда английские купцы поехали в Архангельск. И во время Петра Первого, когда он привез много европейских и западных технологий в Россию. И безвизовый режим с Китаем нам позволит как минимум упростить передвижение между двумя странами, для нас это будет крайне полезно. Восток — дело тонкое, не сильно понятное. Поэтому понять менталитет друг друга необходимо, если есть планы на долгосрочные отношения.

Помимо китайцев, большой интерес проявляет Индия, почти ко всем направлениям, в том числе к развитию портовой инфраструктуры и Северного морского пути. До недавнего времени — Южная Корея, которая сейчас сохраняет интерес, но ограничена в своих возможностях.

— 2026 год — Год культуры Русского Севера, при этом есть тревожные сигналы из разных поселений о том, что сжимается работа домов культуры. А некоторые — просто закрываются. Что происходит?

— Действительно, несколько закрытий было. Но всё же это не массовая история. В каждом случае — своя причина, если разобраться. Где-то работники культуры вышли на пенсию. Где-то совершенно маленький населенный пункт, и в Доме культуры работало четыре-пять человек. Это вопрос организации штатной структуры. По требованиям федерального Минфина есть определенная численность нашей бюджетной инфраструктуры, которая соблюдается. Есть районы, где недобор. А где-то в другом месте — вдвое выше норматива. И мы вынуждены балансировать. Были случаи закрытия в малых селах, но мы обсуждали это с министром культуры, и я выразил свое мнение, что клубы — это зачастую точка притяжения, сбора людей и возможность культурного досуга.

Поэтому, если совсем не осталось в поселении культурных работников, мы можем выбирать старосту деревни и оплачивать коммуналку внутри клуба, чтобы дать возможность людям там общаться. В советское время была такая практика, и я застал такое время, когда люди собирались, сами строили дом и там был клуб.

Это точно не массовая история, никаких планов по оптимизации инфраструктуры у нас нет, это где-то происходит естественным образом, но чаще всего связано с кадрами в культуре. На все такие случаи будем смотреть внимательно и честно говорить, что происходит.

Если же говорить о программе Года культуры Русского Севера, то у нас 100 лет Северному русскому народному хору. 880 лет — Каргополю. 90 лет — Николаю Рубцову. 85 лет — «Дервишу». То есть много культурных событий, которые в этом году создадут событийный каркас. Плюс «Белый июнь», сейчас мы думаем о том, как его проводить: если у наших горожан есть идеи, кого бы они хотели видеть лектором, мы постараемся это учесть. Всё же базовая рамка фестиваля — это книги, пусть этот статус читающего региона за нами остается.